Мысли на Страстной

Говорят, что в православной церкви на первом месте Устав. До последней мелочи. Священники спорят, говорить “вонмем” или “премудрость вонмем”. Даже явная ошибка в Служебнике берется в звездочки, но с прочитывается. Ни на йоту не отступить от православия! В самом буквальном смысле.

Но, при всем демонстративном уважении к Уставу, здесь он далеко не на првом месте. Многие священнослужители его, пожалуй, и не открывают. Особенно с возобновлением издания “Богослужебных указаний”. Ибо на первом месте унас стоит все-таки не витиеватый и противоречивый устав древней монашеской обители, а так называемая “приходская практика”, “освященная “ даже не вековым, а просто устоявшимся многолетним порядком в каком-нибудь местном соборе (или “лавре”, разумеемой, естественно, Троице-Сергиевой). В принципе, это естественный процесс, так и быть должно. Даже самое обильное богатство местных чинов нисколько не противоречит единству церкви, а отражает ее соборный характер.

Если б только тот или иной чин не поднимался на высокую сакральную высоту с непременным подмигиванием в сторону того же “священного” Устава, в котором не только невозможно часто найти соответствующей процедуры, но вполне даже обрести нечто противоположное. Но ничего, не смущает. То “теория”, а то “практика”. Много ли мы слышим синоксарных чтений? Часто ли слышим , положенный в определенные периоды года пение вместо “полиелея” 17-й кафизмы? И вообще – разве описан в Уставе выход на “полиелей” из алтаря? Часто ли слышим мы пение на каноне библейских песен?

Да, пусть будет так, но дайте же и простор альтернативе, признайте, что ваша практика просто вам ближе, она способствует “здесь и сейчас” наиболее полному погружению в благодатность богослужения, и это прекрасно, но… она временна и преходяща. И посему нет таких преград, которые бы остановили несколько иную практику, в другом месте и в другое время, более отвечающую тому высокому и действительно сакральному смыслу, который отнюдь не тождественен ни какой бы то ни было “практике”, ни “уставу”.

Нет, мы упираемся в букву, этот клочок “истину” и оказываемся ой как далече от истины действительной.

Великий пост, Пасха – ведь это не просто великая подготовка и великое торжество. Когда-то это было время подготовки к крещению, вхождению в Церковь. И для нас сейчас, хоть и в самой малой мере, это своеобразное воспоминание Церкви о себе, возобновление белых одежд первозданного христианства.

И даже в богослужебном строе мы окунаемся в некую иную среду, не совсем ту, что устоялась в течение года. Вопреки “практике” вспоминается нечто “уставное”, как, например, пение тех же библейских песен на каноне. Чтение несравненной молитвы Ефрема Сирина. Быть может, излишне частое, но этой частотой не исчерпывающее ее глубины, духовности и душевности, которой \так не хватает нашему рядовому богослужению Великий покаянный канон, Мариино стояние, Суббота Акафиста, неповторимые дни Страстной скдмицы, такие проникновенные простотой и образностью ее песнопения…

Привычный порядок ломается и, как сколотый лед, обнажает остроту того, что давно, казалось бы, стало таким заглаженным и привычным. Церковь вспоминает о себе. И она, в первую очередь, вспоминает о Евхаристии.

И вот нам колотый угол. Почему на время устав сводит к минимуму число литургических дней, а мы именно тогда и приступаем наиболее активно и часто к Святому Причастию? Почему в период наибольшего переживания отдаленности от Бога, мы переживаем приближение к Нему? Быть может, это одна из тех христианских антиномий, на острие которых и обретается Истина? Или мы не постигаем чего-то простого и главного в Евхаристии? Почему, еще пример, нас так привлекает Литургия Преждеосвященных Даров, которая, по сути, снисхождение к тем, кто привык причащаться чаще, чем два раза в неделю? Многие ли из нас так часто причащаются? Иной батюшка еще и скажет, что так часто – грех. “Хочешь причащаться каждую неделю, иди в монастырь!” Вот так. Поэтому пропускаем полноценную литургии в субботу и воскресенье, чтобы причаститься в среду или пятницу. Мы прячем то, что даруется нам на великом и торжественном Обеде, чтобы потом насладиться Святым Даром если и не наедине, то в более камерной обстановке.

Так обнажается та привычная теперь истина, что Святое Причастие стало частным делом. Великий пост ломает эту привычку, эту “практику”, напоминая о нелепости нашего евхаристического уединения.

Но пиком всего оказывается, конечно, Пасха. Здесь противоречие между смыслом и “практикой” достигает апогея, ставя и тупик даже священников, самых невозмутимых из христиан..

Кого можно причащать в пасхальную ночь?

Всех посповедовать бывает даже физически невозможно.

Без исповеди? Как-то сомнительно для нашего “благочестия”.

Самый простосердечный вариант, и он встречается часто, - не причащать никого. Мол, был на то пост, “нечего портить праздник”. Уже совсем чудовищно всплывает “практика”, о которой говорилось. Оказывается, теперь время наитеснейшего единения с Богом есть, в то же время, переживание полной Его недоступности? И уже как-то не хочется списывать на “антиномии”. Слишком явная дикость.

Умеренный вариант. Пусть причащаются только те, кто постился. При всей разумности, как-то невольно вспоминаются слова Иоанна Златоуста, да еще и читаемые в этот Великий День – с призывом приступить всем, постившимся и непостившимся. Но как “непостившимся”?! Ведь они “не заслужили”! А ты постился, чтобы что-то “заслужить”? Ради этого? А не ради ли того, что ты, худший из человеков, попытался, по милости Божией, только приподняться и восклонить голову из гоубины грехов? Чтобы и тебя хотя бы краем достиг луч преизбытствующей благодати, наполняющей ныне мир? Как же ты, “худший”, вдруг завопил о своем “большем” достоинстве?

Что-то не так. Чувствуется всякому. Однако же, что значит приступить всем? Неужели и этим сонмам любопытствующих, мимоходящих, пришедших просто потому, что “сегодня праздник”. Быть может, они лучше всех нас, но как дать им то, что они не готовы принять и оценить? “Дали святого хлебушка”.

Что же делать? Ничего. Вспомнить, что это расплата – мы сами назвали их православными. Ради того, чтобы нас было “больше”. Что ж, наплодили наследников – делитесь с ними. Пусть сердце ваше обливается кровью от профанации. Но чем же наша кровь, наше страдание ценнее Крови и Страданий Спасителя? Может быть, цена собственной крови напомнит нам о бесценности той Жертвы, которую мы разбазариваем пронацией. Ведь это не пришедшие наивные люди, а мы те свиньи, попирающие святыню. Ведь это попирание Евхаристии есть попирание Церкви. Просто Пасха осветила это глумление своим неповторимым светом с надеждой на то, что свет этот разбудит и просветит нас…